— 174 — шая заслуга. Можно лн, впрочемъ, было ждать сколько-нибудь удовлетворительнаго общаго при неудовлетворительномъ «остояніи частностей? Охотно признаемъ бсю заслугу Татищева, Щербатова, пре- «священнаго Платона; но не можемъ не видѣть въ исторіи Татищева перѳсказа ясточниковъ безъ всякой критики и даже не всегда съ указаніемъ нанихъ. У Щербатова есть попытка на нрагматизмъ; но такъ какъ нрагматизмъбылъ еще совершенно невозможенъ, то все дѣло ограничивается простодушными замѣчаніями въ родѣ того, что излишнее бдагочестіе нашихъ князей сдѣлало ихъ невоинственными, и оттого завоевали Русь татары, или сравненіемъ древней Руси со священною Римскою имперіей въ томъ видѣ, какъ эта послѣдняя существовала въ ХУШвѣкѣ, и т. п. Болтинъ и преосвященный Платонъ высказали много умнаго; до и имъ еще не суждено было воспролзвести древнюю Русь въ живомъ образѣ; у Болтина нреобладалъ умъ, я умъ критическій, несмотря на то, что онъ часто поддавался искушенію приниматьна вѣру татищевскія извѣстія; но у него не было творчества; преосвященный же Платонъ -занялся только одною стороной русскѳй исторіи, и притомъ уже въ преклонныя лѣта; нельзя не изумляться силѣ его ума, но слѣдуетъ признать, что его трудъ былъ только однимъ изъ камней для возведенія стройнаго зданія. Таково было ноложеніе науки истори- •ческой въ ту пору, какъ Карамзинъ принялся за свой трудъ; но былъ ли онъ чзамъ готовъ? Карамзинъ не былъ снеціалистомъ ни по одной изъ тѣхъ отраслей наукъ, которыя по преимуществу готовятъ историка: онъ не былъ ни фшюлогъ, ни лористъ; спеціально не подготовленный наукою, онъ не былъ подготовленъ и жизнію: онъ не участвовалъ ни въ дѣлахъ государственныхъ, ни въ переговорахъ. Литераторъ, журналистъ, свѣтскій человѣкъ — вотъ чѣмъ былъ Карамзинъ до •своего постриженія въ историки. Съ кѣмъ онъ знакомнтся въ свое нутешествіе, о комъ наиболѣе говоритъ? О философахъ, поэтахъ: Еантъ, Вейссе, Виландъ, Гердеръ, Боннетъ, -Лафатеръ—вотъ кого онъ посѣщалъ. Что его занимало въ его ну- - тешествіи? Природа, жизнь общественная, литература. Какъ человѣкъ ныслящій, онъ, конечно, не оставадся чуждымъ тѣмъ великииъ событіямъ, которыя совершались вокругъ него: кровавыя событія конца ХѴПІ вѣка оставили глубокій слѣдъ на его нолитическнхъ идеалахъ, на его историческихъ воззрѣніяхъ. Не вдаваясь въ подробности, вспомнимъ здѣсь переписку Филарета съ Милодоромъ (1794): Милодоръ нрнходитъ въ отчаяніе отъ ужасовъ революціи, выражаетъопасенія, чтобы просвѣщеніе не погибло, чтобы не восторжествовали враги наукъ; Филаретъ его утѣшаетъ религіознымъ убѣжденіемъ. Г. Галаховъ снраведливо видитъвъ этихъдвухъ лицахъ олицетвореніе двухъ ^нравственныхъ состояній самого Карамзина. Въ размышленіяхъ о событіяхъ конца ХТПІ вѣка созрѣлъ тотъ общій взглядъ, который легъ въ основаніе «Исторіи Государства Россійскаго»: отвращаясь отъ ужасовъ террора, Карамзинъ остался однако вѣренъ требованіямъ, выеказаннымъ передовыми людьми ХТШ йѣка, требованіямъ просвѣщенія, человѣколюбія; но люди сами по. себѣ не могутъ итти къ этой высокой дѣли: имъ нужны вожди. Отсюда ясно, что царетвованіе Екатерины II должно было стать идеаломъ для Карамзина. Его «Похвальное слово Екатеринѣ II» (1801) было выраженіемъ такого образа мысли; ■ этимъ «Словомъ» Карамзинъ хотѣдъ принести нользу и настоящему. «Исторія есть священная книга царей и народовъ», говоритъ онъ въ предисловіи къ «Исторіи Государства Россійскаго», и гдѣ считаетъ нужнымъ и возможнымъ ностоянно прибѣгать къ исторіи. Это «Слово» одинаково замѣчательпо, какъ произведеніе литературы и какъ политическое сочиненіе: Карамзинъ, первый нашъ историкъ, былъ у насъ и первымъ нолитическимъ нисателемъ. «Слово» не даромъ явилось на порогѣ новаго царствованія, не даромъ носвящено имени государя. Иравительственная мудрость Екатерины, выставляемая имъ въ образецъ, умѣніе все дѣлать
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4