— 173 — пользуются ими, въ журналахъ котораго еще до сихъ поръ много важныхъ и полезныхъ указаній; съ благодарностью помянетъ каждый Татищева, чувствовавшаго, гдѣ и чего надо искать, сумѣвшаго написать такую программу для собиранія этнографическихъи археологическихъсвѣдѣній,^ какой (говоря относительно) мы и теперь не имѣемъ, сумѣвшаго собрать множестводрагоцѣнныхъ свѣдѣній, только, къ сожалѣеію, не понимавшаго всѣхъ условій исторической критики, чего, впрочемъ, отъ него и требовать было нельзя. Онъ былъ историкомъ между дѣломъ; онъ былъ ученикъ Петра, по требованію котораго способные люди должны были на все годиться; а Татищевъ былъ одинъ изъ самыхъ способныхъ. Много труда поднялъ на себя цѣлый рядъ академическихъпутешественниковъ, изъѣздившихъ Россію и описавшихъ ее во всѣхъ отношеніяхъ: естествоиспытателипо нреимуществу, они не чужды были и этнографическаго и археологическаго интере6а; сколько намятниковъ, которыхъ уже нѣтъ тенерь на лицѣ земли русской, знаемъ мы только изъ ихъ тщательнаго описанія. Глухо тогда было общество на зовъ науки; но уже начинала просыпаться любознательность въ отдѣльныхъ лицахъ: въ Архангельскѣ нашелся Крестининъ*), въ Оренбургѣ Рычковъ. Много было и другихъ безкорыстныхъ тружениковъ; но здѣсь не мѣсто поминать ихъ; ихъ тавъпомнитъ каждый, кто занимается дѣломъ. Тѣмъ не менѣе, самые плоды этой работы ждали еще новаго труда: много было собрано, да не все собранное могло годиться; не все то собиралось, что слѣдуетъ собирать, и не все такъ собиралось, какъ слѣдуетъ. Иначе и быть не могло: дѣло было новое; всѣ учились сообща —кто пріемамъ науки, кто самому свойству и характеру матеріала. Первые *) Архангепьскій мѣщанинъ, принятый въ 1786 году въ корреспондѳнты Академіи Наукъ. Изъ его сочиненій главныя: „Исторія о древнихъ обителяхъ Архенгѳлоградскяхъ" 1783 г.; „Историческіѳ начатки о Двинскомъ народѣ" 1784 г.; „Историческій опытъ о сельскомъ домоводствѣ Двиискаго народа" 1785 г. ' были наши русскіе самоучки, вторые — наши учители-нѣмцы. Въ историчеекомъдѣлѣ этихъ послѣднихъ (я говорю о мавныхъ) было три: одинъ не потрудился выучиться по-русски, и нотомунавсю жизнь заеѣлъ на скиѳахъ и на варягахъ, самъ, впрочемъ, неясно различая годные источники отъ негодныхъ и говоря иногда то, что смѣшно каждому русскому чедовѣку (хоть бы производство Моеквы отъ мужика); другой, умный и трудолюбивый, яринесъогромную пользу, какъ собирательматеріала, и даже въ нѣкоторыхъ эпохахъ— какъ толкователь (въ смутномъ времени); но его громадной дѣятельности хватило почти только на собираніе и изданіе подручнаго матеріала, который онъ печаталъ тщательно и вѣрно, но всегда по одному списку. Третій явился дѣйствительнымъ учителѳмъ и исторической критикѣ, и историч_ескимъ воззрѣніямъ. ЕгО' умъ точный, ѣдкій, но вмѣстѣ съ тѣмъ. узкій, а слѣдовательно и исключительный, видѣлъ все сиасеніе въ нѣмцахъ и все понималъ только въ западныхъ формахъ: ottoTOj оказавъ великія услуги русской наукѣ, этотъ учитель внесъ въ нее и много заблужденій, съ которыми еще m въ наше время приходится бороться. Я говорю о Байерѣ, Миллерѣ и Шлецерѣ. Накопившійся матеріалъ, по неизмѣнному свойству человѣческой природы, спѣшили связывать, и на его основаніи старались возсоздать зданіе прошлой жизни. Исторія нужна была и для цѣлей нрактическихъ, то какъ учебникъ, то какъ книга для справокъ но разнымъ текущимъ воітросамъ; съ этой- стороны ж Петръ заботился о сочиненій исторіи; съ. этой же стороны нринялся за нее и Татищевъ, вызванный къ историческимъ трудамъ потребностью знанія исторіи для сочиневія географіи. Литературныя цѣли явились позднѣе: исторію, какъ литературное произведеніе, начадъ писать Ломоносовъ. Еще позднѣе является пониманіе исторіи какъ науки, и какъ науки, уясняющей связь настоящаго съ нрошедшимъ; впервые такая мысль мелькнула у Болтина, и въ этомъ ого важнѣй-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4