— 172 — иерепутанныхъ листахъ, къ тѣмъ годамъ, куда они попали ошибкой. Самые важные списки лѣтописи оставались не тодько не изданными, но даже неизвѣстными; такъ, Шлецеръ, списавшій себѣ первыя ■страницы Ипатьевскаго списка, не подо- ^рѣвалъ даяге, что въ томъ жѳ спискѣ заключается Кіевская лѣтопись, извѣбтная только Татищеву, и Волынская, никому неизвѣстная. Впослѣдствіи Карамзинъ нашелъ этотъ списокъ въ числѣ дефектовъ акадѳмической библіотеки. Если не было хорошихъ нзданій лѣтшшси, то тѣмъ меяѣе можно было ждать ученыхъ комментаріевъ. Дѣйствительно, только Шлецеръ началъ объясненіе нашихъ лѣтописей, и въ ту пору появился одинъ первый томъ его «Нестора». Только Шлецеръ (иногда, можетъ-быть, и черезчуръ строго) началъ отдѣлять иеточники, годные къ употребленію, отъ негодныхъ, сталъ добиватъея, какимъ путемъ дошли извѣстія. Прежде объ этомъ такъ мало думали, что даже Болтинъ, одинъ изъ самыхъ умныхъ и даровитыхъ дѣятелей но русской исторіи, унрекалъ Щербатова ^а то, что онъ извѣстія татищевскія не предпочиталъ лѣтописнымъ; комментаріи самого Татищева ограничивались но большей части соображеніями здраваго смы- «ла. Его примѣчанія интересны, главнымъ образомъ, своими указаніями на нравы и обычаи ХУП и ХТІІІ вѣка и вовсе не имѣютъ цѣны, какъ ученыя объясненія самаго текста. Какъ нечатали лѣтописи, такъ нечатали и грамоты: нечатали то, что подъ руку попадется, съ перваго попавшагося списка, и рѣдко заявляли, откуда взята грамота. Ученыхъ нособій совсѣмъ не было: генеалогическія таблицы быди такъ перепутаны, что одинъ князь являлся два раза сыномъ двухъ разныхъ жнязей. Такъ у Щербатова случилось со Бсеволодомъ Чермнымъ. Бообще, чтобы понять всю эту путаницу, происшедшую отъ неумѣнія согласить два разные источника—дѣтонись и родословныя, стоитъ взять второй томъ исторіи Щербатова. Географія древней Россіи была не въ лучшемъ состояніи: постоянно путались такіе извѣстные города, какъ Владимиръ на Клязьмѣ и Бладимиръ на Волыни, такіе народы, какъ болгары камскіе и болгары дунайскіе. Состояніе археологіи было таково, что въ 1824 году, уже послѣ изданія исторіи Карамзина, ученое общество печатаетъ въ своемъ изданіи описаніе грузинской хоругви св. Владимира. Конечно, нашелся Оленинъ, доказавшій ея поддѣльность; но тѣмъ не менѣе возможенъ ли былъ бы этотъ фактъ при другомъ состояніи науки? 0 миѳологіи уже и говорить не стоитъ: въ ХУІІІ вѣкѣ миѳологію считали дѣломъ празднаго дюбопытства, и миѳографы, для забавы читателя, изобрѣтали нѳ только обряды, но даже боговъ. Къ этому слѣдуетъ прибавить огромное количество^недоразумѣній: такъ, изъ, Перунова уса злата сдѣлали бога Услада, и потомъ уже придали ему разные атрибуты. Такъ писалась у насъ миѳологія; тотъ же взглядъ замѣтенъ и въ собираніи пѣсенъ, сказокъ и т. н. Бъ сборникахъ постоянно являлись присочиненныя пѣсни и сказки: изслѣдоватѳли не только не умѣли отличать ихъ отъ дѣйствительно народныхъ, но даже не считали этого нужнымъ, ибо и произведепія народной словесности считализанятіемъ нразднаго любопытства, и то для черни. Вспомнимъ, съ какимъпрезрѣніемъ относился, напримѣръ, Сумароковъ, не говоря даже о Тредьяковскомъ, къ произведеніямъ народнойсловесности; Державинъ, понимая эту поэзію чувствомъ и пользуясь ею для времени довольно удачно, очевидно нредпочиталъей оссіанизмъ—эту передѣлку первоначальной поэзіи на нравы ХУІІІ вѣка. Все это было чрезвычайно понятно: наука всякая, а съ тѣмъ вмѣстѣ и историческая, была новостью въ руСекомъ обществѣ ХУШ вѣка; оттого весь ХУІІІ вѣкъ проліелъ въ намѣчиваніи границъ этой науки-, въ ея, такъ сказать, генеральномъ размежеваніп, въ общей описи ея сокровищъ. Самое это дѣло сопряжено было съ громаднымъ трудомъ, и съ изумленіемъ останавливаешься нередъ неутомимою дѣятельностью Миллера, громадные портфели котораго еще до сихъ поръ не исчерпанывполнѣ, хотя около сталѣтъ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4