9 — 170 — пейки, то прожитое счастье, то жалобы на судьбу-мачеху. Въ одной пѣснѣ, крестьянинъ садится за стоіъ, чтобы подумать, какъ ему яшть одинокому; въ другой выражено раздумье крестьянина, на что ему рѣшиться^—яшть ли ему въ чужихъ людяхъ, или дома браниться съ старикомъ-отцомъ, разсказывать ребятишкамъ сказки, болѣть, старѣться. Такъ, говоритъ онъ, хоть оно и не того, но ужъ такъ бы и быть, да кто нойдетъ за нищаго? «Гдѣ избытокъ мой зарытъ лежитъ?» И это раздумье разрѣшается въ саркастическую русскую иронію: Куда гпянешь —всюду наша степь; На горахъ —лѣса, оады, дома; На днѣ моря —груды золота; Облака идутъ —нарядъ нѳсутъ!.. Но если гдѣ дѣло идетъ о горѣ и отчаяніи русскага' человѣка —тамъ поэзія Кольцова доходитъ до высокаго, тамъ обнаруживаетъ она страшную силу выраженія, норазительное могущество образовъ: Пала груоть-тоска тяжелая На кручинвую гоповушку; Мучигь душу мука смертная, Вонъ изъ тѣла душа просится. И какая же вмѣстѣ съ тѣмъ сила духа и воли въ самомъ отчаяніи: Въ ночь, подъ бурей, я коня сѣддалъ, Безъ дороги въ путь отлравипся — Горе мыкать, жизнью тѣшигься, Оъ влою долей перевѣдатьея. . . И послѣ этой пѣсни («Измѣна суженой») прочтите пѣсню: «Ахъ, зачѣмъ меня» —какая разница! Тамъ буря отчаянія сильной мужской души, мощно опирающейся на самое себя; здѣсь грустное воркованіе горлицы, глубокая, раздирающая душу жалоба нѣжной женской души, осужденной на безвыходное страданіе... В. Вѣлинспій. 79. Карамзинъ, какъ историкъ. Пушкинъ замѣтилъ чрезвычайно остроумно и мѣтко, что Карамзинъ открылъ. древнюю Русь, какъ Еолумбъ открылъ Америку. Въ концѣ ХУІІІ, а особенно въ началѣ XIX вѣка, въ эту пору самаго сильнаго разгара русскаго европеизма, въ такъ называемойобразованнойсредѣ, древность русская была совершенно неизвѣстна: мѣсто отцовскихъ библіотекъ, состоявшихъ "изъ старыхъ руконисей, занйлй въ боярскихъпалатахъ собранія французскихъ писателей XYIII вѣка и ихъ англійскихъ первообразовъ, разумѣется, во^ франдузскомъ переводѣ; етаринное воснитаніе, съ дѣтства пріучавшее слухъ къ звукамъ языка церковно- славянскаго—то воспитаніе, о которомъ съ такимъ умиленіемъ воспоминаетъ Фонвизинъ, отошлО' въ область преданій; русскія дѣти съ самагонѣжнаго возрастазалепеталипо-французски; мяогіе герои и думали и говорили по-французски, самъ Растопчинъ былъ остроумнѣе на франдузскомъ языкѣ, чѣмъ въ своихъ знаменитыхъ афишахъ, гдѣ счелъ нужнымъ явиться, для возбужденія натріотизма, въ народномъ зипунѣ. Въ высшихъ сферахъ дѣйствуютъ—^какъ видно изъ книгъ барона Корфа и нѣкоторыхъ недавно изданныхъ источниковъ— галломаны, англоманыи даже враги Россіи. Наполеоновъ кодексъ—созданіе отвлеченнагомышленія—переводитсянарусскій языкъ и назначается служить руководствомъ въ нашихъ судахъ и училищахъ; поэты, въ минуту опасностиотечества, чтобъ одушевить войско, взываютъ къ тѣнямъ героѳвъ прежнихъ лѣтъ, и встаютъ на ихъ зовъ тѣни Оссіановыхъ героевъ, только названныя руескими именами; въ этихъ туманныхъ картинахъ мы не узнаемъ тѣхъ, чьи имена дблжны быть дороги сердцу каждаго русскэго; тщ., создаваемыя воображеніемъ тогдашнихъ поэтовъ, такъ же мало нохожи на русскихъ людей, какъ эти герои нарусскихъ героевъ: это лица Расина или'Мольера? но не живые русскіе типы. Къ памятникамъ старины не было никакогоуваженія^
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4