— 167 — еще не имѣлъ привычки повѣрять бумагѣ все, что ни приходило ему въ голову, то его неясныя самому ему авторскія порыванія и остались въ однѣхъ мечтахъ. Десятидѣтніі Кольцовъ взять былъ изъ училища отцомъ своимъ для того, чтобы помогать ему въ торговлѣ. Онъ бралъ его съ собою. въ степи, гдѣ, въ продолженіе всего лѣта, бродилъ его скотъ; а-зимою посылалъ его съ приказчиками на базары для закунки и продажи товара. Итакъ, съ десятилѣтняго возраста, Еольцовъ окунулся въ омутъ довольно грязной дѣйствитедьности; но онъ какъ будто и не замѣтилъ ея: его юной душѣ полюбшюсь широкое раздолье степи. Не будучи еще въ состояніи понять и оцѣнить торговой дѣятельности, кипѣвшей въ этой степи—онъ тѣмъ луше понялг и оцѣнилъ степь, и иолюбилъ ее страстно и восторженно, полюбидъ ее какъ друга. Отвпь раздольная Далеко вокругъ, Широко лежитъ, Ковылемъ - травой Равстипается! Ахъ ты, степь моя, Степь привольная, Широко ты, степь, Пораскинулась , Къ морю-Чѳрному Понадвинулаоь! Многія -ньесы Кольцова отзываются впечатлѣніями, которыми подарилаего степь: Косарь, Могила, Путникъ, Ночлегъ чумаковъ, Цвѣтокъ, Пора любви и другія. Почти во всѣхъ его стихотвореніяхъ, въ которыхъ степь даже и не играетъ никакой роли, есть что-то степное, широкое, размашистое и въ колоритѣ, и въ топѣ. Читая ихъ, невольно вспоминаешь, что ихъ авторъ—сынъ степи, что степь воспитала его и взлелѣяла. И потому ремесло прасола не только не было ему непріятно, но еще и нравилось ему: оно познакомило его со степью и давало ему возможность цѣлое лѣто не разставаться съ нею. Онъ любилъ вечерній огонь^ на которомъ варидась степная каша; любилъ ночлеги. подъ чистымъ небомъ, на зеленой травѣ; дюбилъ иногда цѣлые дни не слѣзать съ коня, перегоняя стада съ одного мѣста на другое. Правда, эта поэтическая жизнь была не безъ удобствъ и не бѳзъ удовольствій, очень прозаическихъ. Случалось дѣлые дни и недѣли проводить въ грязи, сдякоти, на хододяомъ осеннемъ вѣтру, засынать на голой землѣ, подъ шумъ дождя, подъ защитою войлока или овчиннаго тулупа. Но приводьное раздолье степи, въ ясные и жаркіе дни весны и лѣта, вознаграждадо его за всѣ лишенія и тягости осени и бурной погѳды. Разставаясь со степью, Кольцовъ только мѣнялъ одно наслажденіе на другое: въ городѣ его ояеидади сказки и товарищи. Симпатичная натура его рано открыдась для любви и дружбы. Бывши еще въ учн• лищѣ, онъ сблизился съ мальчикомъ, ровесникомъ ему но лѣтамъ, сыномъ богатаго купца. Стихотвореніе «Ровеснику» написаноКольцовымъ, кажется, этому первому другу его юности. Сблизила его съ нимъ страсть къ чтенію, которая въ обоихъ ихъ была сильна. У отда пріятеля Еольцова быдо много книгъ, и друзья пользовались ими свободно, вмѣстѣ читая ихъ въ саду. Кольцовъ даже бралъ ихъ и на домъ. Правда, эти книги быди не чтонибудь дѣльное, а романы Дюкре-дю-Менидя, Августа Лафонтена и подобныхъ имъ; но если для впечатлитедьной, одаренной сидьною фантазіею, натуры и сказки о Бовѣ и Ерусланѣ могли служить нравственнымъ будильникомъ—то естественно, что эти романы еще болѣе не могли не быть ей полезными. Болыпе всего нолюбились Кольцову изъ этихъ книгъ «Тысяча и одна ночь» и «Еадмъ и Гармонія» Хераскова, особенно первая. И пе мудрено: арабскія сказки созданы для того, чтобы пдѣнять и очаровыватк внѳчатдительное воображеніѳ дѣтей и младенчествующихъ народовъ. Тогда русскія нростонародныя сказки потеряли для Еольцова всю свою цѣну: это быдъ съ его стороны первый шагъ впередъ на пути развитія. Ему уже не хотѣлось сочинять сказокъ: романы. овладѣли всемъ существомъ его и, разумѣется, у него родилось жеданіе самому нроизвестичто-нибудь въэтомъродѣ: но это желаніе опять осталосьпри одной мечтѣ..
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4