— 162 ствіи министромъ, но тогда еще скромиый искатель счастія у алтарей музъ, актеръ Дмитревскій, который искусствомъ и образованностію своею возвысилъ у насъ актерское званіе, и еще нѣсколько другихъ литераторовъ были ему пріятѳлями. Жаль, что ничего не дошло до насъ изъ сихъ бесѣдъ, которыя, вѣроятно, особенно Фонвизинъ оживлялъ весѳдостію своею, комическими разсказами и вспышками бѣглаго остроумія. Можно представить себѣ, какъ, мѣшая дѣло съ бездѣльемъ, нередавая другъ другу надежды свои на успѣхи русской литературы и вообще народнаго просвѣщенія или частные планы свои для приведенія сихъ надеждъ въ, исполненіе, совѣтовались они между собою, критиковали свои произведенія, спорили и соглашались или, вѣроятно, оставались каждый при своемъ. мнѣніи, безъ злобы смѣялись о ближнемъ и о себѣ; чсакъ въ семъ дружескомъ и просвѣщенномъ ареопагѣ судимы были «Водопадъ» Державина, новый отрывокъ «Душеньки», «Росславъ» Княжнина; какъ Фонвизинъ, долго слушая выходки сего классическаго нормандца, наконецъ спрашиваетъ автора: «Когда же вырастетъ твой герой? онъ все твердилъ: я Россъ, Россъ, нора бы ему и перестатьрасти!> — и какъ Княжнинъ отвѣчаетъ ему: «Мой Росславъ совершенно вырастетъ, когда твоего Бригадира произведутъ въ генералы!» Или можно себѣ нредставить, какъ, при чтеяіи сатиры на Фонвизина, въ которой онъ названъ кумомъ (Минервы, отражаетъ онъ стрѣлу въ самого насмѣпіника и говоритъ: «Можетъ-быть, только, навѣрное, нокумились мы съ нею не на крестинахъ автора»; то нредставляемъ себѣ, какъ въ этой пріятельской бесѣдѣ въ лидѣ Фонвизина вдругъ оживаетъ Сумароковъ съ своею живостію, съ своими замашками физическими и умственными: олицетворенныйпокойникъбѣсится на Тредьяковскаго, сравниваетъ строфу свою съ строфоюЛомоносова, или жалуется на московскую публику, которая въ театрѣ щедкаетъ арѣхи въ то самое время, когда Димитрій-самозванецъ пронзноситъ свой монологъ—но, къ сожалѣнію нашему, весь умъ этихъ бесѣдъ выдохся, всѣ искры остроумія ихъ погасли во мракѣ забвенія. У насъ нѣтъ говоруновъ, разсказчиковъ, нѣтъ гостияыхъ рансодовъ, нередающихъ вѳселыя преданія старинн;. у насъ нѣтъ и разговора: карты вытѣснили и застунилн всѣ другія забавы общежитія. Скорѣе найдешь человѣка, готоваго всломнить мастя и козыри игры, которая сдана ему была во время-ояо Фонвизинымъ или графомъ Марковымъ, неасели острое слово, слышанное имъ отъ того или другого. Кто достоинъ былъ имѣть друзей, тоть долженъ былъ имѣть и непріятелей или ио крайней мѣрѣ противниковъ. Одна тусклая носредственноеть оетается незамѣченною: ни блескъ на ней не отражается, ни сама она не отражаетъ отъ себя блеска, -для многихъ ослѣнитѳльнаго. Вѣроятно, Фонвизинъ имѣлъ недоброжелателей и на поприщѣ уснѣховъ своихъ но службѣ, но имена ихъ намъне извѣстны. Изъ литературныхъ противниковъ его всѣхъ извѣстнѣе Александръ Озменовичъ Хвостовъ, выстунившій въ бой противъ него съ сатирою. Но бой былъ не равенъ: броня, которою одѣтъ былъ творецъ «Бригадира» и «Недоросля», ограждала его отъ лоикихъ и не всегда острыхъ стрѣлъ наѣздника, болѣе отважнаго, нежели опаснаго. Говорятъ, что сей вызовъ на брань- былъ началомъ нѣкоторыхъ перепадокъ: мы имѣли въ рукахъ отвѣтъ прозою, написанный будто Фонвизинымъ, но не нашди въ немъ ни взселости, ни заиысловатости, свойственныхъ его сатирическому уму, и потому полагаемъ, что онъ написанъ не имъ, а какимъ-нябудь безкорыстяымъ и добровольныиъ его защитникомъ. Во всякомъ случаѣ, нигдѣ нѣтъ слѣдовъ, чтобы Фонвизинъ иодъ своииъ именемъ выходилъ на полемическое поприще. Кажется, въ числѣ литературныхъ непріятелей его былъ и князь Горчаковъ, извѣстныa въ ноэзіи нашей сатирами и другими мелкими стихотвореніями; впрочемъ, наравнѣ съ Хвостовымъ, котораго онъ превосходилъ дарованіемъ, онъ озраменовадъ себя бодѣе рукописною, пежели печатною славою. По крайней мѣрѣ, въ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4