— 155 — сти оставида лагерь и вмѣстѣ съ^сыномъ отаравилась въ землю тревировъ. Болѣе покорная своему долгу, чѣмъ другимъ побужденіямъ, Агрицпина не противорѣчила. Наступмодовольно пѳчальное зрѣлище. Беременная женацезаря, вождя римскихъ дегіоновъ, взявъ на руки малолѣтняго сына, готовилась бѣжать изъ лагеря своего мужа, какъ изъ непріятельскаго стана. Вмѣсто всякой свиты ее сопровождадп плачущія жены друзей Германика, которыя также удалялись вмѣстѣ съ нею. He менѣе живо отражалась печаль и на дицахъ присутствовавпшхъ, которые были свидѣтелями ихъ отправленія. Лагерь, въ самомъ дѣлѣ, принялъ видъ города, захваченнаго непріятелемъ. Женскіе голоса покрывали въ немъ другіе, но вмѣсто словъ и рѣчей слышалнсьбольше жадобный плачъ и рыданія. Ддя Германика это была едва ли не самая непріятная минута въ жизни. Легіонаріи нѣкоторое время оставались совершенно равнодуіпны къ тому, что происходило въ центрѣ лагеря, около ставкицезаря; но, наконецъ, громкіе вонли и рыданія привдекли также и ихъ вниыаніе. Толпами выдвигаясь впередъ, они также любопытствовали знать, что бы значили эти вонли, о чемъ бы такъ нлакали. Узнавши причину, они, повидимому, нисколько не тронулись; но ихъ поразилъ видъ этихъ женщинъ, стодько знаменитыхъ своимъ именеыъ и происхожденіемъ, которыя должны были теперь не только безъ всякой почетной свиты, но даже и безъ военнаго прикрытія, однѣ отправляться къ народу не очень надежной вѣрности. Легіонаріямъ сталостыдно: они какъ будто цочувствовали упрекъ совѣсти. Тогда вспомнились имъ великія для римлянина имена Августа, Агринпы, Друза; память о нихъ внушала еще болѣе уваженія къ Агриппинѣ, которой женскія добродѣтели хорошо были извѣстны каягдому солдату въ войскѣ Германика. Подъ вліяніемъ. этихъвпечатлѣній суровыя сердца легіонаріевъ, еще недавно буйныхъ и неукротимыхъ, раскрыдись для жалости. Имъ, наконецъ, стало жаль этого мальчика, сына Агриппины, который увидѣлъ свѣтъ среди лагеря, росъ между ними и котораго они въ шутку привыкли называть Еалигулой, потому что часто видѣли на ногахъ его солдатскія калиги. Мыедь о.. томъ, что онъ вмѣстѣ съ матерью долженъ будетъ жить между ненавистными тревирами, довершила остальное. И вотъ, тѣ же самые солдаты, которые незадолго передъ тѣмъ имѣли наглость издѣваться надъ своимъ бдагороднымъ вождемъ, когда онъ, въ минуту глубокаго сокрутенія и не желая пережить честь римскаго имени, готовъ былъ занести на себя руку, шли теперь къ нему, чтобы заставить его взять назадъ согласіе на отъѣздъ жены изъ лагеря; другіе въ то- же время бросидись прямо къ Агрипнинѣ и, остановивъ ее на нутя, умоляли ее остаться, не ѣхать далѣѳ. Странное превращеніе! Его, впрочемъ, нельзя объяснить сполна, если не предположить, что Агринпина, незавнсимоотъ своего имени и положенія, своимъ личнымъхарактербмъ успѣла внушить къ себѣ глубокое уваженіе и даже прнвязанность легіонаріямъ. Не она начальствовала легіонаріями, но легіоны какъ бы воодушевлялись ея присутствіемъ. Между рямлянами того вреыени, можетъ-быть, не было человѣка благодушнѣе Германика, но бдагодушіе отнюдь не исключало въ немъ твердости. Самъ мало доступный увдеченіго страсти, онъ, впрочемъ, еще менѣе поддавалсяувлеченію другихъ. Тамъ особенно, гдѣ дѣло касалось чести римскаго имени и римскаговойска, онъ былъ непреклоненъвъ своихъ рѣшеніяхъ, нѳдоступенъ никакому искушенію. Въ солдатахъ, которые пришли къ нему просить за Агрипнину, онъ видѣлъ тѣхъ же крамольныхъ легіонаріевъ, которые едва не наложили рукъ на римскаго дегата. Напомнявъ имъ въ сильной рѣчи все ихъ неистовство и оскорбленія, высказавъ имъ еще разъ все свое негодованіе, какъ римлянина и человѣка, на поступки, стодько недостойные римскаго имени, цезарь, въ заключеніе своихъсловъ, также изъявилъ желаніе примиренія съ легіонами, но съ тѣмъ непремѣннымъ усло-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4