— 16 Лишь глава посольства, Мунацій Планкъ, счелъ бѣгство недостойнымъ римлянина и своего званія и искалъ себѣ убѣжища подъ саыыми орлами. Но и этотъ символъ потерялъ свой прежній характеръ въ глазахъ буйныхъ легіонаріевъ. Уже готово быдо совершиться неслыханное злодѣйство: римскіе вожны - едва не обагрили святыни своего лагеря кровію рикскаго же легата. Только чрезвычайной твердости и нѳвѣроятнымъ усиліямъ знаменоносца обязаны были римляно тѣмъ, что имя ихъ спасено было отъ этого крайняго безчестія. Лишь поутру слѣдующаго дня водненіе нѣсколько поуспокоилось, и Германикъ могъ обратить къмятежникамъ свой краснорѣчивый укоръ и выговорить имъ все, что было въ ихъ поведеніи безчестнаго и позорнаго. Его выслушали по привычкѣ, но рѣчь не произвела желаемаго дѣйствія. Состояніе лагеря попрежнему не представляло ничего удовлетворительнаго, ничего успокоивающаго. Тогда друзья цезаря обратились къ нему съ своими упрекамп. Никто не взядъ на себя смѣлости прямо упрекнуть его въ недостаткѣ энерііи среди самаго лагеря мятежныхъ легіоновъ: всякій по себѣ нонимадъ, что передъ этою бурею разнузданныхъ страстей была безсильна всякая энергія. Но медлительность вождя и упорная настойчивость, съ которою онъ, вмѣсто того, чтобы спѣшить къ вѣрнымъ легіонамъ, оставался средимятежниковъ, каждую минуту подвергая свою собственную жизнь опасности, казались друзьямъ его менѣе извинительпыми. Они не безъ основанія дали замѣтить Германику, что пребываніе въ лагерѣ мятежнпковъ вело лишь къ уступкамъ на ихъ требованія, и что каждая такая уступка была важною ошибкою съ его стрроны. По ихъ мнѣнію, отправнвшись къ верхнимъ легіонамъ, онъ нашелъ бы между ними не только вѣрную защиту себѣ, но и крѣпкое содѣйствіе противъ бунта тѣхъ, которые измѣнили своему долгу. Какъ видно, однако, всѣ эти побужденія отішдь недѣйствовали на Германика: ему невыносима была мысль бѣжать отъ своего же войска, съ которымъ онъ привыкъ дѣлать труды и опасности; Оставалась еще одна чувствительная струна, и совѣтники Германика, повидимому, близко къ сердпу принимавшіе всѣ его интересы, не замедлили затронуть ее, въ яадеждѣ побѣдить его непрекдонность. «Если ты ужъ . самъ ыало дорожишь жизныо», говорили они ему: «то зачѣмъ же удерживаешь при себѣ своего малолѣтняго сына, жену беременную, здѣсь, среди этой разъяренной толпы, для которой нѣтъ больше ничего священнаго? Нокрайней мѣрѣ ихъ сохранить обязанъ ты своему роду и отечеству». Агриппина, неразлучная съ своимъ мужемъ, въ самомъ дѣлѣ находилась въ это время въ лагерѣ. Страхъ близкой оиасности и соединенное съ ниыъ душевное безпокойство такъ жемало были знакомы ей, какъ и самому Германику. Чувство долга вмѣстѣ съ наслѣдственною гордостью придавали мужественный характеръ ея рѣшимости. На послѣдній совѣтъ преданныхъдрузей Германика, обращенный столько же къ ней,. сколько къ ея , мужу, она, съ своей сто-- роны, отвѣчала съ обычнымъ достоинствомъ и иапомнила совѣтникамъ, что ояа также ведетъ родъ отъ Августа и не раз - училась смотрѣть прямо въ лицо опасности._ Германикъ былъ непоколебимъ относительно самого себя и нисколько не хотѣлъ измѣнить своего прежняго рѣшенія, но онъ не былъ болѣѳ равнодушенъ къ участи жены и сына. Въ немъ пробудилась нѣжная заботливость отца, мужа; вмѣстѣ съ нею ему стало доступно и чувство опасенія не за себя, а за любимую семью. Наконецъ, онъ и самъ нонялъ необходимость удалить ее сколько возможно скорѣе изъ лагеря. Еще ему предстояла борьба съ любовью жены, которой мужественная преданность противилась необходямости разлуки; еще у него самого недоставало рѣшимости, чтобы разстаться съ тѣми, которыхъ присутствіе въ лагерѣ было для него вмѣстѣ ободреніемъ и отрадою. Но послѣ нѣкотораго раздумья, онъ въ слезахъ обратился къ Агрипнинѣ, обнялъ ее, какъ мать будущаго дитяти, и выразилъ ей свое прямое желаніе, чтобы она для своей безопаспо-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4