— ш— солдатытакже своевольно взяли потоиъна «ебя всѣ расаоряженія по лагерю. Никто не командовалъ, и однако всѣ движенія производились еъ рѣдкимъ единодушіемъ: вѣрный зяакъ—замѣчаетъ историкъ—что возстаніе достигло уже тѣхъ опасныхъ размѣровъ, гдѣ оно станрвитсянеодолимою силою. По первому слуху объ этихъ происшествіяхъ Германикъ летѣлъ къ взбунтовавпшмся легіонамъ. Бдагородное сердце его было выше всѣхъ искушеній вдастолюбія; между подданными Тиберія, можетъ-быть, не было человѣка, болѣе ему преданнаго; самъ, свободный отъ всякаго упрека, онъ «тыдился за свои мятежные легіоны и за нихъ мучился совѣстію. Германикъ, какъ видно, слишкомъ отсталъ отъ своего вѣка и тѣмъ избѣжалъ его заразы. Прибывши въ дагерь, онъ думалъ еще подѣйствовать на мятежаиковъ своимъ примѣромъ, своимъ авторитетомъ, всего же болѣе своимъ популярнымъ именемъ. Но передъ крамодою безсильно оказалось даже слово любимаго вождя. Когда онъ,'желая говорить войску, ведѣлъ ему построиться въ ряды, приказаніе его хотя и было нсподнено, но медленно и съивяою неохотою. На рѣчь его объ уваженіи, должномъ памяти Августа, и о побѣдахъ и тріумфахъ Тийерія отвѣчали или молчаніемъ, или ропотомъ; на упрѳки въ нагдомъ нарушеніи военной дисциплины—обнаженіемъ старыхъ ранъ и знаковъ, оставшихся отъ побоевъ. Вслѣдъ затѣмъ посдышались громкія жадобы на обременитедьныя работы, нанеисправнуюпдату жалованья. Ропотъ •скоро нревратился въ ужасающій воцдь. Забыто было всякое уваженіе къ вождю: отъ него требовали денегъ, а ему преддагали самую имцерію. Послѣдняя дерзость івозмутила чистую душу Германика: онъ вдругъ соскочидъ съ трибунада, какъ если ■бы его коспудась зараза преступленія. Но ему противбпоставили оружіе и гро- ■зились даже убить его, если онъсдѣдаетъ еще шагъ ваередъ. Тогда Германикъ самъ ■обнажилъ мечъ и занесъ его на себя, съ готовностію скорѣе умереть, чѣмъ нарушить свои обязанности. Ближайшіе къ цезарю люди усиѣли остановить его руку, I но въ то же время слышались голоса, ко- ' торые насмѣшдиво одобряли его покушеі ніе, и одинъ солдатъ даже поднесъ ему свой собственный мечъ, говоря, что онъ «будетъ гораздо поострѣе его». Этанаглая выходка, впрочемъ, неодобрительно была принята самими мятежникамн, а друзья Германика, пользуясь тою минутою, успѣли отвести его въ ставку. Послѣ этого несчастнаго опыта нельзя было и думать о томъ, чтобы укротить возстаніе силою. Мѣры строгости быди здѣсь болѣе неприложимы. Здо, которое было уже такъ велико, возросло бы вдвое, если бы мятежъ сообщидся и верхнимъ легіонамъ. Съ другой стороны настояла опасность отъ германцевъ, которые, пользуясь этимъ случаемъ, дегко могли возобновить свои нападенія на римскую границу. Вынужденный крайностыо своего подоженія, Германикъ доджекъ быдъ согдаситься на всѣ требованія мятежнаго войска. Вуря удегласъ, волненіе успокоидось, но подъ обианчиво- спокойною наружностію продолжалъ тлѣть опасный огонь, и достаточно было дишь перваго повода, чтобы снова раздуть его въ цѣлый пожаръ. Дѣйствитедьно, ири одномъ только извѣстіи о прибдиженіи легатовъ, посланныхъ отъ сеяата къ германскимъ легіонамъ, возстаніе вскрылось вновь съ необузданною силою. Добытое насиліемъ казалось столько непрочньшъ самимъ похитителямъ, что ихъ пугала самая мысль о томъ, что оно можетъ быть опять потѳряно. Подозрѣніе, подсказанное страхомъ, скоро превратилось въ общее убѣжденіе. Среди глубокой ночи цезарь пробужденъ былъ отъ сна неистовыми криками вооруженной толпы, которая спѣшила овладѣть императорскимъзнаменемъ (vexillum), чтобы потомъ выставить его, какъ зиамя бунта. Всякое сопротивленіе было бы совершеннобезнолезно; подъугрозою смерти онъ еще разъ долженъ былъ уступить мятежникамъ. Легаты, которые въ это время пробирались къ Германику, были перехвачены на пути и потерпѣли разныя оскорбленія. Самая жизнь ихъ была бы въ опасности, если бы они не успѣли спастись счастливыиъ бѣгствомъ.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4