— 96 — славскій и Шуйскій снова вывели войско въ поіе, чтобы удивить Россію ничтожностію своихъ дѣйствій: оставили Лжедимитрія на свободѣ въ Путивдѣ, соединились съ запасноюратію Ѳедора Шерѳметева, уже двѣ или три недѣли тѣснившаго Кромы, и вмѣстѣ съ нимъ, въВеликій постъ, начали осаждать сію крѣпость. Дѣло ^ невѣроятное: тысячъ восемьдесятъ или боліе ратниковъ, имѣя множество стѣнобитныхъ орудій, безъ успѣха приступало къдеревянному городку, ибо въ немъ, сверхъ жителей, сидѣло 600 мужественныхъ донцовъ съ храбрымъ атаманомъ Еорелою! Осаждающіе ночью сожгли городъ, заняди пеыелищѳ и валъ; но казаки сильною, мѣткою стрѣльбою не допускали ихъ до острога, и бояринъ Михайло Глѣбовичъ Салтыкбвъ, или малодушный, или уже предатель, не сказавъ ни слова главнымъ воеводамъ, велѣлъ рати отступить въ тотъ часъ, когда ей должно было устремиться напослѣднюю ограду измѣнниковъ. Мстиславскій и Шуйскій не дерзнули наказать виновнаго, уже видя худое расиодоженіе въ подвижникахъ—и съ сего дня, въ надеждѣ взять крѣпость голодомъ, только стрѣляли изъ иушекъ, не вредя оеажденнымъ, которые выконали себѣ землянки и подъ защитою вала укрывались въ нихъ безопасно; иногда же выпалзывали изъ своихъ норъ и дѣлали смѣлыя вылазки. Между тѣмъ войско, стоя на снѣгу и въ сырости, было жертвою иовальной болѣзни: смертоноснагомыта. Сіе бѣдствіе еще оказало достохвальную заботливость царя, приславшаго въ станъ лѣкарства и все нужное для спасенія болящихъ, но умножило нерадивость осады, такъ что въ бѣдый день 100 возовъ хлѣба и 500 казаковъ Лжедимитріевыхъ изъііутивля могли пройтп въ обожженныя Кромы. Досадуя на замедденіѳ воинскихъ дѣйствій, Ворисъ хотѣлъ инымъ способомъ, какъ пишутъ современники, избавить себя и Россію отъ злодѣя. Три инока, знавшіе Отрепьева діакономъ, явились въ Путивлѣ (8 марта) съ грамотами отъ государя и патріарха къ тамошнимъ жителямъ: Иервый обѣщалъ имъ великія милости, если они выдадутъ емусамозванца, живого или мертваго; второй грозилъ страшныыъ дѣйствіемъ цбрковной анаѳѳмы. Сихъмонаховъ схватили и привели къ Лжедимитрію, который употребилъ хитрость: вмѣсто его въ царскомъ одѣяніи, на тронѣ, сидѣлъ полякъ ИваницЕІй и, нредставляялицо самозванца, спросилъу нихъ: «Знаетели меня?» Монахи сказали: «Нѣтъ; знаемъ только? что ты во всякомъ случаѣ не Димитрій». Ихъ сталй пытать: двое терпѣли и молчади, а третій спасъ себя объявленіемър что у нихъ есть ядъ, коимъ они, исполняя волю Ворисову, хотѣли уморить лжецаревича, и что нѣкоторые изъ ближнихъ его людей въ заговорѣ съ ннми. Ядъ дѣйствительно нашелся въсапогѣ у младшаго изъ сихъ иноковъ, и самозванецъ, открывъ двухъ измѣнниковъ между своими любимцами, предалъ ихъ въ жертву народной мести. Увѣряютъ, что онъ, хваляся явнымъ небеснымъ къ нему благоволеніемъг писалъ тогда къ патріарху и къ самому царю: укорялъ Іова здоуаотребдешемъцерковной власти въ пользу хищника, а Бориса убѣждалъ мирно оставить престолъ и свѣтъ, заключиться въ монастырѣ и жить для сиасенія души, обѣщая ему свою царскую милость. Такое письмб, если дѣйствительно писанноеи доставленное Годунову, было конечно новымъ искушеніемъ для его твердости! Душа сего властолюбцажила тогда ужасомъ и притворствомъ. Обманутыйпобѣдою въея слѣдствіяхъ, Борисъ страдалъ, видя бездѣйствіе войска, нерадивость, неспособность или зломысліе воеводъ, и боясь смѣнить ихъ, чтобы не избрать худпшхъ; страдалъ, внимая молвѣ народной, благопріятной для саиозванца, и неимѣя силы унять ее ни снисходительными убѣжденіями, ни клятвою святительскою, никазнію: ибо въ сіе время уже рѣзали языки нескромнымъ. Доносы ежедневно умножались, и Годуновъ страшился жестокостію ускорить общую измѣну: еще былъ самодержцемъ, ночувствовалъ оцѣпенѣніе власти въ рукѣ своей, и съ ирестола, еще окруженнаго льстивыми рабами, видѣлъ открытую для себя бездну! Дума и дворъ не измѣнялись наружно: въ первой текли дѣла, какъ обыкновенно; второй бдистадъ пышностію, какъ и дотолѣ. Оердца были закрыты: одни таили страхъ, другіе зло-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4