— 688 — 0 послѣдней сщенѣ драмы, въ которой Лиръ явііяется съ мертвой Корделіей въ своихъ объятіяхт,, мы многаго сказать не въ сижахъ; передъ подобными моментами едва пи не безсильны всѣ восторги цѣнителей. Съ норааительной фи- -зіологческой вѣрностьм идугъ одинъза другимъ всѣ признаки окончанія Лировыхъ страданій. Зрѣніе великаго мученика померкаетъ; онъ не узнаетъ вида и гопоса своихъ друзей; на трупы Реганы и Гонерипьи смотритъ онъ беззаботными гпазами. Связь его съ землей разорвана; одна нысль и одна любовь, какъ послѣднее звено, еще держатся въ его сердітЬ. Онъ не отходитъ отъ трупа Кордедіи и умираетъ, глядя на остатки того, что было ему всего драгоцѣннѣе въ дѣломъ свѣтѣ. Примирительная жертва соверпшлась. Воля Небесъ исполнипась вполнѣ, и, на мѣсто прежняго нееправедливаго короля Лира, міру остался идеалъ великаго страдапьца, на вѣчныя вреиена просвѣтленнаго чрезъ свои страданія. (Дружипгтъ, во вотуплеши къ переводу Лира). 296, Орлеанекая дѣва (стр. 605). Въ этой романтической трагедіи, соетоящей изъ пролога и пяти дѣйствій, Шилдеръ (■{- 1803) отступилъ отъ исторіи: Іоанна умираетъ отъ ранъ, въ попнотѣ божественнаго одушевленія, при яркомъ сіяяіи солнца. Шиллеръ представидъ «свобожденіе Франціи отъ враговъ, какъ релнгіозный подвигъ; трагизмъ героини соетоитъ въ борьбѣ ея чеповѣческихъ влеченій (пюбви къ врагу отчизны, ангпійскому вождю Шіонелю) съ ея таинственнымъ предназначеніемъ; борьба разрѣшается нравственнымъ самоосвобожденіемъ: Орлеанекая дѣва выходитъ изъ нея побѣдителъницей, собственною снпою пріобрѣтая снова то самое, что прежде было даромъ овыше: ..........Чистой дѣвѣ Доступно все ведикое земли. 298. Борисъ Годуновъ (стр. 515). Нѣкоторыя статьи, пиеьма и замѣтки Пупікина знакомятъ насъ съ его понятіями о драмѣ во- •обще, а равно съ образцами и источниками его работы при созданіи Бориса Годунова. Въ статьѣ сг драмѣ *) и во французскихъ письмахъ по поводу Бориса Годунова **) Пушкинъ особенно останавливается на вопросѣ о правдоподобіи, которое, по его мнѣнію, исключается самою сущностью драмы, хотя и считается главнынъ ея усповіемъ и основаніемъ. Онъ pascyждаетъ такъ: „Читая поэму, ронанъ, мы часю можемъ забыться и полагать, что описываемое происжествіе не есть вымыселъ, но истииа; въ одѣ, въ элегіи можемъ думать, что поэтъ изображалъ свои настоящія чувствованія, въ настоящихъ обстоятельствахъ; но можетъ ли сей обманъ существовать въ аданіи, раздѣленномъ на двѣ половины, изъ которыхъ одна наполнена зрителями, а другая пицами, которыя стараются *) Ооч, Пушкина, изд. Анненкова, т. 6. **) ІЬ т. I, стр. 442—445 и 130—160. показать, что не замѣчаютъ первыхъ? —Если мы будемъ полагать правдоподобіе въ строгомъ наблюденіи костюма, красокъ, времени и мѣста, то увидимъ, что величайшіе драматическіе писатели часто не повиновались сему правилу. У Шекспира римскіе пикторы сохраняютъ обычаи лондонскихъ альдермановъ; у Кальдерона храбрый Коріоланъ вызываетъ цротивника на дуэль и бросаетъ ему перчатку; у Расина полускиеъ Ипполитъ ее подымаетъ и говоритъ языкомъ молодого благовоспитаннаго маркиза; у Корнеля Кпитемнестру сопровождаетъ швейцарская гвардія; римляне Корнеля суть еспя не испанскіе рьщари, то гасконскіе бароны. Совсѣмъ тѣмъ Кальдеронъ, Шекспиръ, Корнель и Расинъ стоятъ на высотѣ недосягаѳмой, а ихъ произведенія составляютъ вѢчршй предметъ нашихъ ивумленій и восторговъ". Не говоря уже о единствѣ времени и мѣста, въ самомъ языкѣ дѣйствующихъ лшщ. Пушкинъ также находитъ причину невозможности собядадать правдоподобіе въ драмѣ; напримѣръ, Филоктетъ у Лагарпа чистымъ французскимъ языкомъ отвѣчаетъ Пирру, выслушавъ его тираду: „увы! я слышу сладкіе звуки эллинской рѣчи". Все это только условленное неправдоподобіе. „Какого же правдоподобія требовать должны мы отъ драматическаго писателя? Шстипа страстей, правдоподобіе положепгй въ предполашежихъ обстоятепьствахъ —вотъ чего требуетъ нашъ умъ отъ драматическаго писателя". —И в;ь другомъ мѣстѣ: „истинныѳ геніи трагедіи старадись достигнуть только првдоподобія ха/раѵтеровъ и положеиій". Мнѣніе Пушкина направлено противъ французской теоріи, по которой необходимо въ драмѣ соблюдать единство времени и мѣста дая произведенія полнаго очаровавія въ зрителяхъ. Но очарованіе въ томъ смыслѣ, какъ понимала его французская піитика, то-есть въ смыслѣ обмана, заставляющаго публику принять лоэтическое воспроизведеніе дѣйствительности за саную дѣйствительность, невозможно ни по устройству новаго театра, которое не дозволяетъ публикѣ ни на одну минуту забыться до того, чтобы она не анала, гдѣ она находится, ни по языку дѣйствуюпщхъ лищъ (греки, напримѣръ, говорятъ пофранцузски на французскомъ театрѣ, по-русски на руеокомъ и т. д.), ни по самой формѣ рѣчи (такъ какъ болыпая часхь трагедіи напибана стихами). Истинно поэтическое очарованіе, единственяо возможное въ драмѣ, заключается въ томъ, чтобы дѣйствіе, ею предотавляеиое, производцло на зрителей именно то впечатлѣніе, какое оно должно производить по своему характеру и какое имѣлъ въ виду авторъ. Такого рода очарованіе достигается правдоподобгемъ характеровъ ѵ, положенш, истиною страстей и разговора, составдяющими, какъ выразился Пушкинъ, настоящіе законы трагедіи. Источники и образцы Бориса Годунова указаны самимъ авторомъ: „Изученіе Шекспира, Карамзина и старыхъ нашихъ лѣтописей дало мнѣ мысль оживить въ драматическихъ формахъ одну изъ самыхъ драматическихъ эпохъ новѣй-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4