— 580 — ихъ согражланъ, во ѳракійскій городъ Абдеру. Ум. на 84-мъ г. а) Къ лирѣ. Эта пѣснь не безъ умысла ставится во всѣх-ь изданіяхъ Анакреона на первомъ мѣстѣ. Она спужитъ прекраонымъ встушеніеиъ. Анакреонъ отка- і вывается въ ией отъ всѣхъ остальныхъ родовъ поэтическихъ произведеній и хочетъ быть по нрѳимуществу пѣвцомъ любви. Ллра была любимымъ его инотрументомъ; она состояла изъ рогового, обыкновенно чершаховаго, вогиутаго станка, на которомъ были натянуты семь струнъ. Кромѣ того, Анакреонъ употреблялъ еще щитру (тоже родъ семиотрунной пиры, но меньшаго размѣра) и барбитонъ или пектиду (родъ арфы о двѣнадцати струнахъ). „Хочу я пѣть Атридовъ". Подъ Атридами разумѣются вдѣсь не только Агамемнонъ и Менепай, но цѣлый родъ Атрея, котораго герои и героини выбираляоь по болыпей части въ дѣйствующія лица трагедій. „Недавно переотроилъ... хотѣлъ повѣдать 'міру". —Т.-е. вамѣнилъ лирическій родъ эпичеокимъ.Поэтъ прощается съ героями и вмѣстѣ съ эпооожь. і. У насъ этой пѣснѣ подражали Ломоносовъ ж Державинъ. б) Эротъ. „Какі Медвѣдица... Волопаса". —Положеніе этихъ двухъ созвѣздій (Медвѣдицы и Волопаса) указывало на полночь. Древніе очжталж часы по положѳнію звѣздъ отъ захожденія солнца. „Натянувши—въ печень". —^Древніе полагалж престопъ любви въ печени, а не въ сердщѣ. Такъ Ѳеокритъ, въ 11-й идилліи, говоритъ: „Венера вонзила стрѣлу въ печень „Полифема", и въ 18-й, гдѣ разсказывается объ Ираклѣ: „жестокій богъ (Эротъ) разодралъ его печень". Этой пѣонѣ подражали также Ломоносовъ и Державинъ. в) Веснѣ. Изъ царотва растительнаго Анакреонъ говоритъ только о смоковняцѣ, оливковомъ деревѣ и виноградномъ куотѣ, потому что плоды ихъ чаще всего употреблялжсь на пирахъ. г) Умѣренность. (стр. 375).^ Кіафомъ назывался родъ глубокаго ковша, коіорыиъ черпали вино. Эта пѣснь переложена А. Пушкинымъ: Что же сухо въ чашѣ дно? Наливай мнѣ, мальчикъ рѣввый; Только пьяное вино Расівори водою трезвой. Мы не скиѳы; не люблю, Други, пьянствовать безчжнно: Нѣтъ! за чашею дою, Ипь бесѣдую нёвинно. 204. Посланіе еъ Понта (стр. 384). Причина заточенія Овидія Назона (f 17 г. Р. X.) въ Томи (Томисваръ), у береговъ Чернаго моря, между южнымъ устьеыъ Дуная и Варной, до сихъ поръ остается загадкой. Внѣшнимъкъ нему поводомъ была та нескромнооть, которую поэтъ допустидъ въ своемъ „Искусствѣ любви".. Истинную же тому причвну одни изслѣдователи видятъ въ престуйаыхъ жли, по крайнѳй мѣрѣ, неумѣстныхъ отношеніяхъ Овидія къ ІОліи, внукѣ Августа, другіе въ заговорѣ въ пользу Агриппы Поетума и въ мстительнооти ЗІивіи и Тиберія. Тоску евою по родинѣ поэтъ излилъ въ элегіяхъ: „Жалобы Овидія" и „Пжсьма съ Понта" (Epistolae exPonto). (Ом. въ ГѴ книгѣ Пропилей; „Фасты Овидія", П. Безоонова, и „Древности Томи", П. Беккера). Оудьба римскаго поэта внушила Пушкину одно изъ лучшихъ его посланій: юКъ Овидію". 206. Тѣнь друга (стр. 386). Это стихотвореніе поовящено памяти -ІІетина (полковника гвардейскаго егерскаго полка), убитаго въ Лейпцигскомъ сраженіи на 26-мъ году жизни. Вотъ что говоритъ о немъ Ватюшковъ: „Пріятель мой уснулъ геройскимъ сномънакровавыхъ поляхъ Лейпщига. Время изгладило его изъ памяги холодныхъ товарищей. но дружествои благодарность запечатлѣли его образъ въ душѣ моей. Я ношу сей. образъ въ душѣ, какъ залогъ священвый, онъ будетъ путеводителемъ къ добру; съ нимъ нѳразлучный, я -не стану блѣднѣть подъ ядрами, не измѣню чести, не оставлю ея знамени. Жы увидимся въ лучшемъ мірѣ, здѣсь мнѣ осталось одно воопоминаніе о другѣ: воспоминаніе — прелестный цвѣтъ посреди пустынѳй могилъ и развалиаъ жизни 1". —п При одномъ имени сего любезнаго человѣка всѣ раны сердца моего растворяются, ибо тѣсно была евязана его жизнь съ моею... Души налш были ородны? Однжпристрастія, однѣ наклонности, та же пылкость и таже безпечность, которыя составляли мой характѳръ въ первомъ періодѣ молодости, плѣняли меня въмоемъ товарищѣ. Привычка быть вмѣстѣ, перѳносить труды и безпокойства воинскія, раздѣлять опасности и удовопьствія, стѣснила нашъсоюзъ. Часто кошелекъ, и шалашъ, и мыели, ж надежды были у насъ общіе. —-Тысячи прелестныхъ качествъ составпяди сію прекраеную душу, когорая вся блжстала въ глазахъ молодого Петина. Очастпивое лицо, зеркало доброты и откровенностж, улыбка безпечности, которая исчезаетъ съ лѣтами и съ печальнымъ познаніемъ пюдей, всѣ плѣнительныя качества наружностии внутренняго человѣка досталиеь въ удѣлъ моему друту. Умъ его былъ украшенъ познаніями ж способенъ къ наукѣ и разсужденію; умъ зрѣпаго человѣка и сердце очастливаго ребенка —вотъ, въ двухъ словахъ, его изображеніе". 238. Сатира Горація (стр. 406). Противъ любостяжанія. Примѣчанія пржнадпежатъ переводчику ихъ на русскій языкъ, М. А. Дмитріеву (Сатиры Горація. Оъ патинскаго переводъ въ стихахъ- М.. Дмитріева. 1858). „Фабій болтунъ". —Кто былъ онъ—достовѣрно
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4