b000000219

— 47 — На этот раз он с радостью мог наблюдать плоды свонх трудов но народной ли- тературе. Они сошлись дорогой со стариком-странником, который ношел с ними и рассказывал им «Чем люди живы». Он узнал этот рассказ от кого-то, прочитавшего книжки «Посредника». Таким образом эта легенда, вышедшая из народа, вернулась к нему в художественной переработке литературного гения и снова стала народной. В эту прогулку судьба натолкнула его еще на одного человека-, давшего ему материал для нового сильного литературного произведения, известного под назва- нием «Николай Палкин». Мы заимствуем описание этой встречи из его записной книжки. Описание это сохранило всю свежесть непосредственного впечатления и в этом отрошении гораздо сильнее литературной его обработки. В этой первоначаль- ной версии оно еще не появлялось в печати. «Мы ночевали у 95-тилетнего солдата. Он служил при Александре I и Ни- колае. — ■ Что умереть хочешь? — - Умереть! Еще как хочу. Прежде боялся, а теперь об одном прошу Бога, только бы причаститься, покаяться, а то 'грехов много. — Какие же грехи? — ■ Как какие? Тогда служба была не такая. Александра хвалили солдаты, милостив был. А мне пришлось служить при Николае Палкине. Так его солдаты прозвали. Тогда что было! — заговорил он оживляясь. — -Тогда на 50 палок и порток не снимали, а 150, 200, 300 — па смерть запарывали. Дело подначальное. Тебе всынят 150 палок за солдата (отставной солдат был унтер-офицер, а теперь кандидат),, а ты ему 200. У тебя не заживет от того, а его мучаешь, вот и грех. Тогда что было! До смерти унтер-офицеры убивали. Прикладом или, кулаком. Он и умрет, а началь- ство говорит: «Властью Божьею номре». «Он начал рассказывать про «сквозь строй». Известное, ужасное дело. Ведут, сзади штыки и все быбт и сзади строя ходят офицеры и их бьют. «Бей больней». Подушка кровяная во всю снину и в страшных мучениях смерть. Все палачи и никто не виноват. Кандидат так и сказал, что не считает себя виноватым. «Это по суду». «И стал я, вспоминать все, что я знаю из истории о жестокостях человека в русской истории, о жестокостях этого христианского, кроткого, доброго, русского человека. К счастью или несчастью, я знаю много. Всегда в истории и в действи- тельности: «Как кричит?» «Когда?». Меня притягивало к этим жестокостям, я чи- тал, слыхал или видел их и замирал, вдумываясь, вслушиваясь, вглядываясь в них. Чего мне нужно было от них, я не знал, но мне неизбежно нужно было знать, слы- шать, видеть это. «Иоанн Грозный топит, жжет, казнит, как зверь. Это страшно. Но отчего-то дела Иоанна Грозного для меня что-то далекое, вроде басни. Я не видел всего этого. То же с временами междуцарствия, Михаила, Алексея. Но с Петра, так называемого, «великого» началось для меня что-то новое, живое. Я чувствовал, читая ужасы этого беснующегося, пьяного, распутного зверя, что это касается меня, что все его дела к чему-то обязывают меня. Сначала это было чувство злобы, потом презре- ния, желание унизить его, по все это было не то. Чего-то от меня требовало мое чувство, как оно требует чего-то того, когда при вас оскорбляют и мучают родного, да и не родного, а просто человека. Но я не мог найти и понять того, чего от меня требовало и почему меня тянуло к этому. Еще сильнее было во мне это чувство не- годования и омерзения при чтении ужасов его бляди, ставшей царицей, еще силь- ней при чтении ужасов Анны Ноан., Елизаветы и сильнее и отвратительнее всего при описании жизни истинной блудницы и всей подлости окружавших ее — подло- сти, до сих нор остающейся в их потомках. Потом Павел (он почему-то не возбу- ждал во мне негодования). Потом отцеубийца и аракчеевщина и палки, палки... За- бивание живых людей живыми людьми, христианами, обманутыми своими вожа- ками. И потом Николай Палкин, которого я застал, вместе с его ужасными делами. «Только очень недавно я нонял, наконец, что мне нужно было в этих ужасах. /