b000000219

прачка. Ей 22 года. Она не могла работать — платить за ночлег было нечем. Хо- зяйка выгнала ее. Она была больна и не ела досыта давно. Она не уходила. Позвали городового. Он вывел ее». «Кра же, — говорит опа ,т— мне итти?» Он говорит:, «Око- левай, где хочешь, а без. денег жить нельзя». И посадил ее на паперть церкви. Ве- чером ей птти некуда, она пошла' назад к хозяйке, но но, дошла до квартиры, упала, в воротах и умерла». «Из частного дома я пошел туда. В подвале гроб, в гробу почти раздетая жен- щина с закостеневшей, согнутой в коленке ногой. Свечи восковые горят. Дьячек читает что-то вроде панихиды. Я пришел любопытствовать. Мне стыдно писать это, стыдно жить. Дома блюдо осетрины, пятое, , найдено не свежил. Разговор мой перед людьми мне близкими об этом встречается недоумением: зачем говорить, если нельзя поправить. Вот когда я молюсь: Боже мой, научи меня, как мне жить, чтобы жизнь моя не была мне гнусной. Я жду, "что Он научит меня». Не трудно узнать в этом описании содержание XXIV главы, где эти два факта нереданы почти буквально, только с еще большими трагическими, художественно обработанными подробностями. И эта живость фактов, эта наличность живых до- кументов придает еще больше значения этой замечательной книге. В половине 80-х годов шла напряженная борьба правительства с революцион- ным движением. Жертв было много и ко Льву Николаевичу стекались просьбы род- ственников пострадавших об облегчении их участи. Л. Н — ч редко отказывал в такого рода помощи и передавал просьбу своим влиятельным друзьям. Одною из та- ких была его родственница, графиня Александра Андреевна Толстая, и вот в 1884 г. мы видим целый ряд писем Л. И — ча, в которых он просит ее исходатайствовать, те или- другие льготы для политических ссыльных. И среди этих писем есть чрезвы- чайно характерные для Л. Н — ча строки. В ходатайства о ссыльных вплетается вопрос о вере, и Л. Н — ч как бы отбивается от дружеских попыток к обращению. В мае 1884 г. он .пишет: «Очень грустно будет, если Армфельд не позволят жить с дочерью. Она уже начала надеяться. Хочется сказать и скажу: в каком же мире мы .живем, если о том, чтобы мать могла жить с несчастной дочерью —несчастной, потому что ее держат па каторге люди же нашего мира, — если об этом нужно просить, умолять, хитрить и хлопотать?» «Если есть еще миссионеры, есть люди, любящие своих братьев (не тех, кото- рые на каторге, а тех, которые держат их там), то вот кого надо обращать с утра и до вечера: государя, министров, комендантов и др. Обращайте их, вы живете среди них, внушайте им, что если от их воли зависит -облегчить участь несчастных и они не делают этого, то они нехристи и очень несчастны». Немного позднее он защищается еще решительнее: «Очень вам. благодарен, милый друг, — пишет он А. А — не, — за участие и знаю (чувствую это но тону письма), что вы сделаете все возможное и сделаете от: сердца. Очень люблю вас за это. Но заметьте, я, но своей дурной, ложной, соблазни- тельной вере, я — хотя и гораздо менее добрый но сердцу человек, чем вы, но я но своей дурной дьявольской вере, ничего кроме доброго и любовного к вам не чувствую и не говорю; а вы, но своей хорошей вере, несмотря на вашу истинную доброту, на любовь ко мне, на мои мольбы не обращать меня (т.-е., учтиво выражаясь, не го- ворить мне неприятностей), вы не можете воздержаться от того, чтобы не сказать тотчас же самого больного и оскорбительного, что только можно сказать человеку, именно; что то, что, есть его святыня, есть адская гордость. ГЛПВЯ 3-я. Бремя жизни. Посланничество. Земельный вопрос. Биография Л. Н. Толстого. 2