b000000219

— 250 — 12 марта он записывает в своем дневнике: «Смерть Ванички была для меня, как смерть Николеньки (нет, в гораздо боль- шей степени), проявление Бога, привлечение к Нему. И потому не только не могу сказать, чтобы это было грустное, тяжелое событие,- но прямо говорю, что это ра- достное, не радостное, — это дурное слово, но милосердное, от Бога, распутываю- щее ложь жизни, приближающее к Нему событие». Вот еще несколько мыслей о смерти, записанных в тот аге день и, очевидно, вызванных тем же событием: «Одно из двух: или смерть, висящая над всеми нами, властна над нами и мо- жет разлучать нас и лишать нас блага любви; или смерти нет, а есть ряд изме- нений, совершающихся со всеми нами, в числе которых одно из самых значитель- ных есть смерть, и что изменения эти совершаются над всеми нами, различно со- четаясь, одни прежде, другие после, как волны. «Смерть детей с обыкновенной точки зрения: природа пробует давать лучших и, видя, что мир еще не готов для них, берет их назад. Но пробовать она должна, чтобы итти вперед. Как ласточки, прилетающие слишком рано, замерзают. Но им все-таки надо прилетать. Так Ваничка. «Но это об'ективное, дурацкое, рассуждение. Разумное же рассуждение то, что он сделал дело Божие: установление Царства Божия через увеличение любви, больше, чем многие, пожившие полвека и больше. «Да, любовь есть Бог. «Несколько дней после смерти Ванички, когда во мне стала ослабевать любовь (то, что дал мне через Ваничку жизнь и смерть Бог, никогда не уничтожится), я думал, что хорошо поддерживать в себе любовь тем, чтобы во всех людях видеть детей, представлять их себе такими, какими они были семи лет; «Я могу делать это. И это хорошо». Особенно замечательно письмо Л. Н — ча к его старому другу, графине Але- ксандре Андреевне Толстой: «Соня третьего дня начала писать это письмо — не кончила и вчера забо- лела инфлуэндией и нынче все еще нездорова и попросила меня дописать. А я очень рад этому, милый, дорогой старый друг. Телесная болезнь Сони, кажется, не опасна и не тяжела; но душевная боль ее очень тяжела, хотя,, мне думается^ не только не опасна, но благотворна и радостна, как роды, как рождение к духовной жизни. Горе ее огромно. Она от всего, что было для нее тяжелого, нераз'ясненного, смутно тревожащего ее в жизни, спасалась в этой любви, любви страстной и взаим- ной к действительно особенно духовно, любовно одаренному мальчику. (Он был один из тех детей, которых Бог посылает преждевременно в мир, еще не готовый для них, одиа из передовых, как ласточки, прилетающие слишком рано и замерзающие.) И вдруг он взят был у нее, и в жизни мирской, несмотря на .ее материнство, у нее как будто ничего не осталось. И она невольно, приведена к необходимости подняться в другой духовный мир, в котором она не жила до сих пор. И удивительно, как ее ма- теринство сохранило ее чистой и способной к восприятию духовных истин. Она по- ражает меня своей духовной чистотой — смирением особенно. Она еще ищет, но так искренно, всем сердцем, что я уверен, что найдет. Хорошо в ней то, что она по- корна воле Бога и просит только Его научить ее, как ей жить без существа, в ко- торое вложена была вся сила любви. И до сих пор еще не знает как. Мне потеря эта больна, но я далеко не чувствую ее так, как Соня, во-первых, потому что у меня была и есть другая жизнь, духовная, во-вторых, потому что я из-за ее горя не вижу своего лишения и потому что вижу, что что-то великое совершается в ее душе, и жаль мне ее, и волнует меня ее состояние. Вообще- могу сказать, что мне хорошо. «Последние эти дни Соня говела с детьми и с Сашей, которая умилительно серьезно молится, говеет и читает Евангелие. Она, бедная, очень больно была пора- жена этой смертью. Но думаю — хорошо. Нынче она причащалась, а Сопя не могла, потому что заболела. Вчера она исповедовалась у очень умного священника Вален-