b000000219

— 235 — «Если я не пишу условленного эпитета; «дорогой», то это не потому, что я насщмько-нибудь изменился к вам. Я также люблю и ценю вас, а а решил бро- сить эти условные эпитеты, всегда неприятные». Такое же о&'яснение встречается и в других письмах того времени. Но это ио- вовведение продержалось недолго, всего месяца два. В августовских письмах мы уже снова встречам эпитет «дорогой», и в одном из писем того времени он говорит, что без этих эпитетов" ему как-то неловко, холодие. В это время, т. -е. в конце мая Николай Николаевич Ге возвращался к себе в Черниговскую губернию, на свой хутор, близ станции Плиски, Еуреко-Киевскои же- лезной дороги. Неренесенные им волнения давали себя знать, и он чувствовал себя слабым, усталым. 1 июня он приехал на хутор, и когда повозка остановилась у под' езда его дома, он почувствовал себя дурно, захрипел и через несколько часов скончался. Вскоре весть о его кончине достигла Л. Н — ча и глубоко потрясла его душу. В целом ряде писем этого времени к своим друзьям и в дневнике его отражается то впечатление, которое произвела на него эта смерть. Приводим здесь наиболее ин- тересные выдержки. 14 июня он писал Ив. Ив. Горбунову: «От смерти нашего д/уга не могу опомниться, не могу привыкнуть. Какая уди- вительная таинственная связь между смертью и любовью. Смерть как будто обна- жает любовь, снимая то, что скрывало ее, и всегда огорчаешься, жалеешь, удивля- ешься, как мог так мало любить или скорее проявить ту любовь, которая связывала меня с умершим. И когда его нет, того, кто умер, чувствуешь всю силу связывающей тебя с ним любви. Усиливается, удесятеряется пропицателыюсть любви, чего не видал прежде или и видел, по как-то совестился высказывать, как будто это хорошев было уже что-то излишнее. Это был удивительный, чистый, нежный, гениальный старик-ребенок, весь по края полный любовью ко всем и ко всему, как те дети, по- добными которым надо быть, чтобы вступить в царство небесное. - Детская у него была и досада и обида на людей, пе любивших его и его дело. Он, которому должен бы поклоняться весь христианский мир, был вполне счастлив и сиял, если его труды оценивались гимназистом и курсисткой. «Как много было людей, которые прямо не верили ему только потому, что он был слишком ясен, прост и любовен со всеми. Люди так испорчены, что им казалось, что за его добротой и лаской было что-то, а за ней ничего не было, кроме Бога любви, который жил в его сердце. А мы так плохи часто, что нам совестно, неловко видеть этого Бога любви: он обвиняет нас, и мы отворачиваемся от него. Я говорю не про кого-нибудь, а про себя. Не раз я отворачивался от него. Просто мало любил. Ну, зато теперь больше люблю. И он пе ушел от меня. Знаю, где найти его ■ — в Боге. Поднимает такая смерть, такая жизнь. От Петрушп, его сына, было длинное письмо, описывающее его последние дни •и смерть. Он только что готовился работать, был в полном обладании духовных сил. Был весел, приехал домой, вышел из экипажа, ахнул несколько раз и помер». Подобное же впечатление Л. Н — ч выражает в письме к Хилкову: «...пе могу привыкнуть к смерти Ге старшего Н. Н. (вы верно знаете). Подроб- ностей почти никаких не знаю. Только было письмо Колички, что он вернулся домой, сказал, что ему дурно, слез с извозчика, стал задыхаться и умер. Редкая смерть так поражает меня. Уж очень он жив был и очень был хорош, просто хорош, так что доброта его не замечалась, а принималась, как что-то самое естественное. Н потом мне казалось, что он так много еще может и должен сделать. Очевидно, мы никак не поймем, что человеку нужно и должно сделать, и полагаем, что нужно, чего вовсе не нужно и, главное, не видим, зачем и когда нужно умереть. Бы верно также очень любнлп и любите его. Он очень любил и любит вас. От Колпчкн нынче получено