b000000203

въ первый разъ видѣлъ я слезы его ; тамъ сѣлъ я въ кибитку, взглянулъ на Москву, гдѣ оставалось для меня столько любезнаго, и сказа лъ: «прости!» Коло- кольчикъ зазвенѣлъ , лошади помча- лись.... и другъ вашъ осиротѣлъ въ мірѣ, осиротѣлъ въ душѣ своей! Все прошедшее есть соиъ и тѣнь! Ахъ! гдѣ, гдѣ часы, въ которые такъ хорошо бывало сердцу моему посреди васъ, ми- лые? Если бы человѣку, самому благо- получному, вдругъ открылось будущее, то замерло бы сердце его отъ уяіаса, и языкъ его онѣмѣлъ бы въ самую ту ми- нуту, въ которую оиъ думалъ назвать се- бя счастливѣйшимъ изъ смертныхъ! Во всю дорогу ие приходило мнѣ въ голову пи одной радостной мысли; а па послѣдней стандіи къ Твери грусть моя такъ усилилась, что я, въ деревен- скомъ трактнрѣ, стоя передъ каррикату- раии королевы французской и римскаго императора , хотѣлъ бы, какъ говорить Шекспиръ, «выплакать сердц ■ свое», Тамъ -то все оставленное мною явилось мнѣ въ такомъ трогательномъ видѣ. Ио полно, полно! Мнѣ опять становится чрез- мѣрно грустно. Простите! Дай Богъ вамъ утѣшеній! Помните друга, но безъ всякаго горестнаго чувства! ( 14 ). б) Въ каретіъ дорогою [авг. 9). Уже я наслаждаюсь Швейцаріею, ми- лые друзья мои! Всякое дуновеніе вѣ- терка прошщаетъ , кажется, въ сердце мое и развѣваетъ въ немъ чувство ра- дости. Какія мѣста! какія мѣста! Отъ- ѣхавъ отъ Базеля версты двѣ, я выско- чилъ изъ кареты, упалъ на цвѣтущій берегъ зеленаго Реииа, и готовъ былъвъ восторгѣ цѣловать землю ( 15 ). Счастливые Швейцары! всякій-ли день, всякій-ли часъ благодарите вы небо за свое сча- стіе ( 16 ), живучи въ.объятіяхъ прелестной натуры, подъ благодѣтельными законами братскаго союза, въ простотѣ нравовъ, и служа одному Богу? Вся жизнь ваша есть, конечно, пріятное сновидѣніе, и самая роковая стрѣла должна кротко влетать въ грудь вашу (*), не возмущае- мую свирѣпыми страстями! Такъ, друзья мои! я думаю, что ужасъ смерти бы- ваетъ слѣдствіемъ нашего уклоненія отъ путей природы. Думаю, и на сей разъ увѣреиъ, что онъ не есть врожденное чувство нашего сердца. Ахъ! если бы теперь, въ самую сію минуту, иадлеаіа- ло мпѣ умереть, то я со слезою любви упалъ бы во всеобъемлющее лоно при- роды, съ полнымъ увѣреніемъ, что она зоветъ меня къ новому счастію; что из- мѣнеиіе существа моего есть возвышеніе красоты, перемѣна изящнаго на лучшее. И всегда, милые друзья мои, всегда, когда я духомъ своимъ возвращаюсь въ первоначальную простоту натуры чело- вѣческой, когда сердце мое отверзается впечатлѣніямъ красотъ природы — чув- ствую я то же, и не нахожу въ смерти ничего страшнаго. Высочайшая Благость ие была бы высочайшею Благостію, если бы Она съ которой нпбудь стороны ие усладила для пасъ всѣхъ необходимостей: и съ сей-то услажденной стороны долж- ны мы прикасаться къ пимъ устами на- шими! Прости мнѣ, мудрое Провидѣніе, если я когда-нибудь, какъ буйный мла- деиецъ, проливая слезы досады, ропталъ на жребій человѣка! Теперь, погружаясь въ чувство Твоей благости, лобызаю невидимую руку Твою, меня ведущую! (*) Читатель, можетъ быть, всиомпитъ о стрѣлахт- Аполлоиовыхъ , который кротко умерщвляли смертныхъ. Греки въ іаиѳахъ своихъ предали намъ памятники пѣжнаго своего чз'вства. Что можетъ быть въ самомъ дѣлѣ пѣжпѣе сего вымысла, приписывагоща- го рапрушеніе наше дѣйствію вѣчноюнаго Аполлона, въ которомъ древніе воображали себѣ совершенство красоты и стройности?