b000000203

всѣ духовный силы мои, и да чувствую во глубинѣ души своей, что я сущест- вую!... И се растекается сіе животворное чувство по всей внутренности моей! Ощу- щаю живо, что я живу и есмь нѣчто от- дѣленное отъ прочаго, есмь совершенное цѣлое. Чувство существованія, въ еди- номъ человѣкѣ на землѣ сей обитающее! колико ты для меня драгоцѣнно! сколь восхитительно для меня думать, что я вѣч- но буду тобою наслаждаться! Но только въ сіи же тихія, мрачныя, нощныя минуты могу представить себѣ и пебытіе, хаосъ — то состояніе земли на- шей, которое воспѣваетъ святый еврейскій бардъ въ началѣ историческихъ своихъ пѣсней: «земля была дика и пуста, и мракъ покрывалъ бездну». Все творепіе представляется мнѣ теперь мертвымъ тѣ- ломъ: иѣтъ жизда, нѣтъ дыханія. Шумъ быстрыхъ водъ уподобляется шуму волнъ первобытнаго океана, поглощавшаго не- устроенную землю — шумъ, утишенный гла- сомъ творческимъ: Волны шумящи, молчите! бездна мятеж- на, спокойся! Сія мрачность представляетъ мнѣ и бу- дущее состояніе мое, когда мена, томяща- гося на одрѣ болѣзни, застигнетъ смерт- ная ночь. Зайдетъ солнце жизни; издалека буду внимать щумящимъ волнамъ моря вѣчности.... Сердце бьется; ужасъ раз- ливается по всѣмъ нервамъ. Но утѣшься! скоро гласъ Элогима воззоветъ къ солнцу вѣчной твоей жизни: явися! Взой- детъ оно', и свѣтъ его проникнетъ все существо твое. Е- ПИСЬМА РУССКАГО ПУТЕШЕСТВЕН- НИКА (1789—1790). П- а) Тверь, 18 мая 1789. Разстался я съ вами, милые, разстал- ся! Сердце мое привязано къ вамъ всѣми нѣжнѣйшими своими чувствами, а я без- престанно отъ васъ удаляюсь и буду уда- ляться! О сердце, сердце! кто знаетъ, чего ты хочешь? Сколько лѣтъ путешествие бы- ло пріятнѣйшею мечтою моего воображе- нія? Не въ восторгѣ ли сказалъ я самому себѣ; наконецъ ты поѣдешь? Не въ радо- сти ли просыпался всякое утро? Не съ удовольствіемъ ли засыпа лъ, думая: ты поѣдешь? Сколько времени не могъ ни о чемъ думать, ничѣмъ заниматься, кро- мѣ путешествія? Не считалъ ли дней и часовъ? Но когда пришелъ желаемый день, я сталъ грустить, вообразивъ въ первый разъ живо, что мнѣ надлежало разстаться съ любезнѣйшими для меня людьми въ свѣтѣ, и со всѣмъ, что, такъ сказать, входило въ составъ нравственна- го бытія моего. На что ни смотрѣлъ: на столъ, гдѣ несколько лѣтъ изливались на бумагу незрѣлыя мысли и чувства мои; на окно, подъ которымъ сиживалъ я под- горюнившись, въ прпнадкахъ своей мелан- холін, и гдѣ такъ часто заставало меня восходящее солнце; па готическій домъ, любезный предметъ глазъ моихъ въ часы ночные,— о днимъ словомъ, все, что попа- далось мнѣ въ глаза, было для меня дра- гоцѣннымъ памятникомъ прошедшихъ лѣтъ моей жизни, пе обильной дѣлами, но за то мыслями и чувствами обильной. Съ ве- щами бездушными прощался я какъ съ друзьями; и въ самое то время, какъ былъ размягченъ, растроганъ, пришли люди мои, начали плакать и просить меня, что- бы я не забылъ ихъ и взялъ опять къ себѣ, когда возвращуся. Слезы зарази- тельны, мои милые, а особливо въ та- комъ случаѣ. Но вы мнѣ всего любезнѣе, и съ вами надлежало разстаться. Сердце мое такъ много чувствовало, что я говорить забы- валъ. Но что вамъ сказывать! Минута, въ которую мы прощались, была такова, что тысячи пріятныхъ минут! въ буду- щемъ едва ли мнѣ за нее заплатятъ. Милый Птрв. ( 13 ) провожалъменя до за- ставы. Тамъ обнялись мы съ нимъ, и еще