b000000181

56 57 Вопиющая несправедливость, я считаю. Ну, а если чисто по-солоухински говорить: что ты возмущаешься, Алексан- дра Николаевна? Ты же уважаемый человек, в городе тебя все знают. С другой стороны, некоторых другая участь пос- тигла. Их забрали ни за что, ни про что. В тюрьму посадили. Вот если так на все философски смотреть, вроде бы, все это и пустяки. Есть, конечно, мысли, есть свои определения политики, и часто они бывают ошибочны. Я сам ревел, ког- да умер Сталин. Ревел, лез со всеми вместе в первый день посмотреть. Все Садовое кольцо было занято народом. Лез. Я же не знал, что институт поднимут и мы спокойно все пос- мотрим. Поэтому лез. Чуть не раздавили. Ботинки висели. Шляпы висели. Людей давили. И мы считали, что без Стали- на мы все пропадем. Не пропали. А ума надо набираться, конечно. Свою Родину надо жа- леть, свою Родину надо боготворить. Болеть за нее надо. Работать надо на благо народа. А последнее время при со- циализме нас, конечно, развратили, развратили вот этой уравниловкой. Руководитель может получать больше, чем самый лучший рабочий. Конечно, это все было неправиль- но. Наверно, на любом этапе развития общества бывает и положительное, и отрицательное. И нечего тут удивляться. И вместе с тем, мне шестьдесят четыре года. (Смеется.) Я понимаю, что, может быть, участь у некоторых людей та- кова, что они не могут сказать, что они сделали. Вот они де- лали что-то в пробирках, есть какие-то наработки, научные наработки. А я говорю: а у меня не научные, у меня живые. Вот они стоят. Это мое – что завод, что база, что эти соору- жения. Это мое. И у меня это не отнимешь. У меня есть очень хороший школьный друг, у него роди- тельский дом под Кольчугином. Это село Флорищи. Он про- фессор, доктор экономических наук, академик, член ВАКа Академии наук – бывшей СССР, а сейчас России. Я частенько к нему езжу. И мы с ним плодотворно и хо- рошо проводим время. Это Владимир Александрович Персианов. Я с ним вмес- два года до того момента, как мне уйти и прекратить рабо- ту, поставлю коллектив в известность. Вот, мол, товарищи, у меня есть такая мысль, значит: я работаю последние два года. Я ставлю вас в известность. И вы, пожалуйста, – с моей помощью, без моей помощи – непременно и обязательно подбирайте себе руководителя. Это будет честно. А вот так, как делают некоторые люди: улучшив свои жилищные усло- вия, через три дня подают заявление, я не приемлю этого. Я не понимаю этого совершенно. Ну, и, естественно, обидно на таких людей, обидно очень. Причем, если они распина- ются тебе в любви, в вечной верности, а через две недели после того, как решают свои жилищные проблемы, подают заявление. А ведь у нас такие законы! Человек подал заяв- ление – может уйти в течение двух недель. Он просто через две недели может не выйти на работу. А что там будет на производстве из-за того, что он не выйдет, закон это не пре- следует. Сами разбирайтесь, что у вас будет на производс- тве. Вряд ли это можно считать нормальным. Я часто привожу такие примеры: мать – Александра Ни- колаевна имела орден Ленина. Большая награда. В послед- ние годы советской власти она была редкая, а тогда была совсем редкой. Беда заключается в другом: мать до конца своей жизни получала пенсию пятьдесят два рубля. Ка- кой-то потолок. Они же, учителя, много не зарабатывали. И рядом дом в Кольчугино, где жил сталевар кольчугинс- кого завода. Он работал на заводе длительное время, так- же имел орден Ленина. У него жена никогда не работала. А возраст у них был одинаковый, что у моей матери, что у его жены. И вот он умирает. И той женщине, что жила со стале- варом и никогда не работала, имела так же, как и моя мать, двое детей, назначают пенсию девяносто семь рублей. Вот, бывало, приедешь к матери, и она обижается... Почтальон несет ей (все знают, что она учитель, столько проработала) пятьдесят два рубля, а тете Наташе Флягиной – девяносто семь рублей. И такие законы существовали. И люди выно- сили это все.