b000000180

182 Л ю д и З е м л и В л а д и м и р с к о й 183 Б Е Л Л Е В И Ч торому коза привязывалась, в другое место, чтоб ей было что поесть, и опять садишься играть. Как-то раз Юра пригласил меня в гости. Когда я зашёл к ним в дом, то был просто поражён обилием книг в их квар- тире. От пола до потолка всё было уставлено стеллажами с книгами. Я сам был записан в детской библиотеке и счи- тал, что я много читаю. К тому времени, может быть, сотню, может быть, две сотни книжек прочитал. Но когда я увидел массу томов больших и маленьких, в сравнении с тем, что я видел и читал до этого, меня так сразило, что я раза два-три сходил к Юре и больше не пошёл. Я подумал: «Как я буду к ним ходить, если я там теряюсь, чувствую себя неловко!» И ещё я был немало удивлён тем, что в первое же моё по- сещение дома Беллевичей Юра подвёл меня к громадно- му стеллажу и прочитал мне вслух надпись, сделанную его каллиграфическим почерком на листе бумаги: Не шарь по полкам жадным взглядом, Здесь не даются книги на дом. Лишь безнадёжный идиот Знакомым книги раздаёт. Юра засмеялся и назвал автора этих строк, которого я уже не помню. Содержание написанного было домашним правилом семьи. Я сказал тогда: «Да я ничего не прошу». Много позже я осознал, что Юра никого просто так в го- сти не приглашал. Он приглашал к себе лишь в том случае, если человеку доверял. Мы продолжали с Юрой играть в шахматы лет до двенад- цати. Училисьмывразныхшколах, ноунас былобщийдруг – Юра Колабанов. Мне исполнилось четырнадцать лет, когда началась вой- на. Первый год был чрезвычайно трудным для всех. Сразу исчезли продукты. Ввели карточки. Хлеба и других продук- тов явно недоставало. В пятнадцать лет меня решением ко- миссии направили в ФЗО на «Грамзавод» – нынешний «Точ- маш», где с нами в течение недели занимались ленинград- ские эвакуированные специалисты. В конце 1941 года завод в основном был переведен в город Молотов, поэтому в це- хах не хватало рабочих. Через неделю занятий в лаборато- рии меня с другом Володей Новиковым привели в цех № 17. Нас встретил пожилой мастер. Мы его звали «коршун», по- тому что он иногда ходил по участку, заложив руки за спи- ну. Вот этот «коршун» (Александр Петрович, так, кажется, его звали), взяв деталь, поставил Володю Новикова за один ста- нок, меня – за другой. Увидев, что я немножко не достаю, подставил мне под ноги ящик из-под мин. Мы начали ра- ботать. В обед пришёл фотограф. Нас привели в табельную, сфотографировали и к вечеру выдали пропуска на завод. С того дня мы работали на станках по двенадцать часов с утра до вечера. В цехе нас не кормили. В месячную норму про- дуктов на семью входили: бутылка подсолнечного масла, ки- лограмм сахарного песка, две коробки спичек, пачка соли и на день – восемьсот граммов хлеба. Нас в семье было четве- ро. Через два года и два месяца я настольно ослаб, что стал падать. И такое было не только со мной. Врачи поставили диагноз – типичная дистрофия. Двадцать дней я пролежал в областной больнице на улице Фрунзе. Помню, как ко мне, ни слова не говоря, подходил доктор, осматривал, проверял пульс. И так день за днём. Через четырнадцать дней врач по- явился, лицо его светилось, и как самому близкому человеку он сказал: «Вася, вы у нас поправляетесь лучше, чем любая свинья на свиноферме. За четырнадцать дней вы прибавили в весе на шесть килограммов четыреста граммов». Я видел, как он радовался за меня. Выписался я окрепшим, но так как до больницы успел попасть средним пальцем правой руки в станок и ещё потому, что такой потребности в людях в цехе уже не было, то по просьбе моих родителей, которые были инвалидами, с завода меня уволили. При заводе ленинградцы организовали школу рабочей молодёжи, и мы с Володей Новиковым тут же поступили на