беспечной, вызывающе-бесстыдной красотой Перучачи. На островах должна быть одна хозяйка - она, Обезьяна. Но если Обезьяна бродит над пропастью, методично и холодно истребляя все лишнее, мешающее - красоту островов, воздух, населяя их все новыми и новыми рабами-кули, то Перучача живет, азартно несясь к пропасти. Актриса сыграла в этом спектакле сразу две роли, каждая из которых сама по себе была огромным миром, а значит, требовала не только высокого профессионализма, широкого внутреннего диапазона. Поначалу это выглядело почти что неосуществимым. Со стороны режиссера. И уж сверхсамоуверенностью со стороны умной, опытной актрисы. Тем более что артистизм Г. Ляпиной - очень серьезный, ни в одной ее работе не увидите вы кокетства техникой: всегда, играла страсти слишком настоящие, лишенные относительных эмоций, играла любовь, горе, радость в их предельных, «высоковольтных» проявлениях. До обидного недолгой была сценическая жизнь этого удивительного, фантастического спектакля. Исчезновение его из репертуара - одна из многих тайн непредсказуемой театральной политики, пути которой нам, зрителям, неисповедимы. То ли сочли его слишком ярким и зрелищным, то ли чрезмерно бенефисным, то ли это была «охрана труда» в действии, когда одного актера оберегают от «непосильной» нагрузки. А жаль, хороший был спектакль, настоящий. К тому времени, когда репетировалась «Обезьяна», Галина Ляпина уже сыграла одну из самых любимых своих ролей - Эдит Пиаф. Спектакль «Бонжур, Эдит Пиаф!» вызвал не только чрезвычайный зрительский интерес, но и пристальное внимание и единодушное признание людей театра, что, поверьте, бывает крайне редко: сегодня трудно удивить, а тем более - потрясти. Работа Г. Ляпиной в этом спектакле - редкий пример актерской исповедальности и бесстрашия, вскрывающих незаурядный «на разрыв аорты» трагический темперамент. Яркий и лаконичный рисунок этого спектакля врезался в память зрителей, делая честь актрисе. Это серьезная удача театра живого, театра большого стиля. Актриса открывает нам страдания и любовь женской души с поразительной, предельной щедростью саморастраты, не переступив при этом за грань искусства. Отчаянная истерика имелась не на «технике», но ни разу не переходила в актерскую.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4